В главном соборе африканского города Тагаста было совершенно пусто, отошла вечерня осталась только одна женщина, которую знали все сторожа, знали священники. Она всегда вставала на одном и том же месте, в глубине ниши, опускалась на колени и, казалось, замирала в молитве.
Каждое утро на рассвете она приходила сюда, в это место своего успокоения, и молилась так, что казалось, что она умрет. После литургии она подавала бедным на паперти и уходила. А вечером опять приходила и вставала на свое место, после вечерни еще долго оставалась одна и лежала на холодной плите перед темным и скорбным Ликом Спасителя.
Ни кто не тревожил ее. Дивились люди ее терпению и страданию.
Звали ее Моника. О чем скорбела она? О чем день и ночь молила Бога? От чего истаивало сердце ее в муке? Только один ее духовник, мудрый старец, знал тайну ее сердца. На него полагалась и опиралась она.
Его дожидалась она и теперь. Давно она уже не слышала его ободряющего, вдохновенного слова… А оно нужно было ей теперь. Она изнемогала в скорби.
Молиться… Она не молилась, она не могла ни молиться, ни плакать… Она точно застыла, закаменела от того ужаса, который проникал во все ее существо, от ужаса матери, видевшей неизбежную вечную гибель ее сына Августина!
…Ее милый мальчик! Она с раннего детства старалась показать ему чудный, прекрасный образ Христа – Спасителя и наполнить его сердце горячей любовью к Нему. И пела она вместе с ним гимны хвалы и благодарности Богу.
И все усилия, молитвы долгих лет, слезы бессонных ночей, весь подвиг материнства оказались напрасными! Рядом с ее влиянием было влияние на Августина со стороны отца: пылкий, страстный, честолюбивый, он передал огонь своей души по наследству сыну.
Когда Августину было десять лет, Моника уже видела с болью в сердце, что мальчик ее не будет принадлежать ей, и еще меньше — Христу! И чем дальше шло время, тем ярче образовывался характер мальчика.
Сколько слез пролила Моника, чтобы убедить мужа, что на опасный, скользкий путь жизни ставит он сына!
Ее увещевания вызывали только смех с его стороны.
В 16 лет он уехал в Карфаген, в столицу Африки. Отец заплатил безумные деньги, чтобы дать сыну возможность слушать лучших учителей Карфагена, но отец не видел и не хотел видеть, что мальчик уже был заражен нехорошими взглядами и его нельзя было одного выпускать из дома.
И вот спустя два-три года до Моники дошли слухи о божественных способностях ее сына, о его блестящих успехах, но… вместе с тем она узнала то, чего больше всего на свете боялась. Ее мальчик, плоть от плоти ее, упал так низко, так позорно, что лучше бы ей живой было сойти в могилу, чем видеть его…
Молиться! Нет сил молиться больше. От ужаса умерла, кажется, ее собственная душа. Все темнее и темнее в соборе. И вместе с сумраком растет и скорбь.
— Дочь моя! Мир Христа да будет с тобою! — вдруг
услышала она голос, вздрогнула и очнулась.
Старик-духовник стоял перед нею. Тихий стон и вопль сорвался с ее уст. Она пошатнулась и упала к его ногам:
- Отец! — и не могла больше сказать ни слова.
— Что случилось с Августином? Он умер?
Старец слишком хорошо знал Монику, чтобы подумать, что она убивается из-за физической смерти сына.
Несколько секунд длилось молчание. И опять та же ласковая рука легла ей на плечи:
— Иди и не плачь! Не может погибнуть дитя таких
слез!
В этих словах было спокойствие и уверенность пророка.
Злобно крутилось и пенилось житейское море: кидало, крутило в своих волнах Августина. Успех, слава венчали каждый из его дней.
Где-то в тайниках его души, куда и сам он не дерзал опуститься, мерцал слабый огонек, зажженный когда-то рукой верующей матери, но пусто, темно и холодно было у него на душе. И от ощущения этой пустоты ни слава, ни наслаждения не удовлетворяли его… Все приелось, все порождало тоску, граничащую с отчаянием.
Шли год за годом. Мужал гений Августина, росла его слава, росла и неотступной становилась тоска. Мучаясь, скорбя и томясь от уз плоти, он искал истины и не находил.
Временами поднимался он над пеной житейских волн, временами падал в их глубину, И не знал, что на далекой родине много лет день и ночь молится за него мать. Не знал, только бессознательно чувствовал это, и имя матери, как и имя Христа, никогда по забывчивости не произносил в момент погружения в лоно страстей. Эти два имени были для него святыней.
В 384 году, когда Августину было тридцать лет, он прибыл в Милан, где открылась кафедра красноречия. Ему все равно было теперь, где жить, куда ехать. Но случайные ли волны принесли его сюда, в этот город, к дверям храма, где проповедовал знаменитый Амвросий, епископ Медиоланский!
Амвросий был великий оратор он говорил о таких простых вещах, таким простым языком. Он искал истину, мучился… А в далеком Тагасте перед Распятием молилась за него мать…
Неужели сверхчеловеческий подвиг пятнадцатилетней молитвы и слез подходил к концу?
Она знала уже, что давно жгло Августина отвращение к прежней порочной жизни, что он давно уже томился исканием истины, давно порвал с разной ересью, давно оставил число оглашенных.
Со слезами и восторгом Августин слушал вдохновенное слово Амвросия, давно зачитывался Посланиями апостола Павла. В нем происходила борьба — тяжелая, мучительная. Он не скоро еще, вероятно, решится сделаться христианином, но только бы решился и хотя бы под конец жизни пришел ко Христу!
ЕЕ душа погрузилась в обычную долголетнюю, но уже тихую и сладостную молитву. Легкий шум за дверью прервал ее молитву. Она вздрогнула и обернулась на пороге стояли Августин и его друг Алипий.
- Августин! Что случилось?
И со слезами, прерываемый Алипием, он рассказал ей о том, что несколько минут тому назад произошло с ним по ту сторону дома, в саду под смоковницей. Весь этот день он был взволнован, ему хотелось плакать, и наконец, не в силах совладать с собой, он вышел в сад, упал на землю под смоковницей и дал волю слезам.
— Где же наконец Истина? Когда кончится этот разлад между духом и телом, раздирающий душу?
Он плакал, молился, рвался куда-то! И вдруг, точно из соседнего дома, послышался детский певучий голос:
— Возьми и читай! Возьми и читай!
Вне себя он бросился к Алипию, у которого только что оставил книгу Апостола. И Алипий прочел следующую фразу: «Немощного в вере принимайте!»
Ведь к нему, Августину, относились слова Апостола: «Христос зовет его к Себе».
— Я христианин, мать моя! Я верую — и жизнь свою
отдам Христу!
Она не могла говорить. Вся преображенная его словами, стояла она, светлая и торжествующая, над своим обращенным ко Христу сыном!
А из глубины прошлого доносились пророческие слова:
— Не может погибнуть дитя таких слез!